У односельчан Ющенко чешутся руки на соседа-пасечника

…Въезжая, сразу и не поймешь, село это или… Где же заборы? Неповторимые, у каждого на свой лад срубленные. Тот штакетник, через который шпана лазит яблони трусить, тот плетень, по которому корова знает, в какой двор сворачивать, та изгородь из рабицы, по коей поддатый почтальон с письмом не ошибется. Нет ничего! Одна лишь длинная и скучная, как похоронная процессия, стена. Справа и слева. Везде.

И такой «веселый» вид вдоль всего села.

Высокие — метра два с лишним листы металлического шифера такого цвета, как пол в казарме красят, чтобы ваксы и крови не было заметно, — начинаются у знака «Старые Безрадичи» и тянутся до того места, где этот указатель перечеркнут красной линией.

 

Подъезжаем к центру села. Тут, в небольшой забегаловке, я договорился встретиться с бывшим председателем безрадичевского сельсовета Петром Николаевичем.

Петр Николаевич уже ждал нас. Прошу любить и жаловать: сельская интеллигенция. Он не ругается матом, даже отправляясь косить сено, надевает пиджак и пусть выцветший, еще купленный на 19-ю партконференцию, но галстук. Та еще закалка.

— …Он тогда еще председателем Нацбанка был. — Петр Николаевич глядел на меня исподлобья — видать, сказывалась кабинетная привычка постоянно смотреть в бумаги, а на посетителя лишь поднимать глаза. — Поймал его как-то на дороге, поздоровались, говорю: «Мы вам, это самое, земли вон сколько дали — и под застройку, и на пасеку, и вообще… Скоро первое сентября, праздник у ребятни — вот бы им, это самое, меду в школу. Хоть бы по баночке каждому. Обрадуются. И вам, это самое, реклама».

— Ну и? — спрашиваю, теребя уже пустой стакан.

Петр Николаевич заговорщицки огляделся по сторонам, затем наклонился над исцарапанным автографами столом и прошептал мне одно словечко. Какое? Это самое.

 

Довелось мне в прошлом году побывать в селе Чайкино на Черниговщине, откуда родом Леонид Кучма. Тамошний народ, скажу я вам, просто молится на своего именитого земляка.

Только и слышно: «наш Леонид Данилович…», «наш дорогой Леня», «будь хоть завтра выборы — всем селом проголосуем».

И есть за что: газ в село провел, дороги отремонтировал, участковому машину дал, в школах дети бесплатно обедают — и не булку с холодным чаем, а полноценный обед из борща и котлеты.

 

Нынешний же президент любовью односельчан не очень избалован. Если не сказать больше.

 

Возле генделыка, где мы с Николаевичем закусывали, мужики шепчутся, кулаки сжимают, и как-то недобро посматривают в сторону усадьбы с мельницей, прудом и будкой для охраны. А у одного язык под это дело развязался: «Ниче, ниче, — говорит, — не вечно он с мигалками ментовскими будет ездить, а перед хатой взвод конвоя стоять… Снимут — потом поглядим…».

Ой, что-то вы, мужики, темните — я ничего не понял.

«Видишь, за поворотом пепелище чернеет? — показывают. — Там он церковь строил, свою — западэнскую. И дерево оттуда возил — смэрека называется. Наши люди подходили, спрашивали, насчет батюшки интересовались. И что ты думаешь? Прораб, как собак, прогнал!... А наутро одни головешки остались».

 

Мы уже садились в машину, как вдогонку кто-то крикнул: «У него хата тоже смэрековая…».

 

Постучим, конечно, по дереву (по тому самому — смэрековому), но добрый вам совет, Виктор Андреевич: будьте поосторожней. И с селом, и со страной. Терпение у людей когда-нибудь кончится.

 

Фото 1 — имение Ющенко, 2 — тот самый забор, 3 — пепелище сгоревшей церкви.

 

Виталий Цвид,

газета «Новая».